В. Аксёнов

Остров Крым

Одно из откровений перестроечного периода, бестселлер журнала Юность, произведение-исповедь разочаровавшегося шестидесятника, оглушенного танковыми залпами Пражской весны… Яркая утопия богатой, эдемско-цветущей России при некоем альтернативном ходе истории. Любимый, нищий и столь прекрасный Крым, который всегда казался и не русским, и не украинским, и даже не татарским. Этот волшебный треугольник суши приплыл прямиком из греческих мифов. Максимилиан Волошин, уроженец Феодосии и певец Крыма., искал связь поколений и в Генуе, или Женове, как на правильный итальянский манер называли город-республику феодосийцы…  Об этой земле нельзя писать просто прозу. Это или легенда, или трагедия.

 

Сфера зимой 1990 года, с ее созвездием булгаковских работ, Живаго, зощенковскими Комедиями, восходила из силы в силу.  Гражданственность и злободневность и одновременно мягкое ретро и ностальгия по временам мудрых ученых в кожаных креслах, изобретающих, на свою беду, то супер-луч, то человеко-собаку… Ставить Остров Крым тогда наверно, было и модно и уместно, но формат произведения, переложенный на площадку Сферы, рисковал сузиться до любовных похождений Лучникова и действительно смешных пародий Пети Сабашникова.

 

И все же, вопреки всему, спектакль удался. Прежде всего благодаря грамотному распределению ролей трех поколений Лучниковых. Старший – мудрый философ Шерстнев, много повидавший и уже ничему не удивляющийся, верный солдат, пронесший свою клятву верности до конца. Средний – Николаев, с метаниями среднего возраста, иллюзиями, падениями, и потрясающим пробивом в трагедию в финальных сценах. И младший Антошка-Ячевский, конечно не наивный мальчик, накурившийся травы анархист, на все же максималист, горячий и чистый, который долженн, непременно должен спастись и спасти для будущего новорожденного своего младенца. Пожалуй, на этой тройке во многом держался стержень спектакля, не позволяя зрителю распылиться на многие сюжетные ответвления и персонажей. К чести для них, почти все были сыграны объемно и интересно. Петя Сабашников, например, многогранно показанный  Стоноженко, верный друг Лучникова, не всегда его понимающий но неспособный предать. Или полковник Сергеев – Донцов, вовсе не идеальный служака, но и страдающий, думающий человек. Единственным сильным разочарованием стала, к сожалению, Татьяна Лунина – Филатова, выродившаяся в ее исполнении в агрессивную истеричку, играющую на одной надсадной ноте.

 

Андрей Лучников у Аксенова – сорокалетний мужчина в расцвете карьеры, сильный и слабый одновременно, в общем, образ наверно и автобиографичный. Отношение к России – изломанное, сложное, полное и слепого оптимизма, и горького опыта, но всегда живое и трепетное. Николаеву, который был тогда намного моложе и своего персонажа, и даже своего «сына» Ячевского, удалось передать динамику чувства к загадочной и все равно любимой стране, излом в разочарование и затем выход на христианское смирение перед неизбежностью испытаний и страданий. Немного легковесное начало – «я нынче выгодный жених», постепенное добавление красок в образ, готовность к переменам, стойкость в своих убеждениях («Союз Общей Судьбы»), предательство и – как награда – осознание любви и верности Памелы, новый образ, и страшная двойная трагедия – вторжение и ее поистине мученическая смерть… Очищенный и светлый, он выжил. Сложность человека и его способность уклониться как в добро так и в зло, причем одинаково легко – такая задача наверно интересна любому актеру, и возможно, поэтому, решение роли было таким удачным. От него многое зависело, и отсутствие фальши и пронесении этой высокой ноты до конца помогло, конечно, общему успеху.

 

Весь состав, как теперь вспоминается, играл слаженно, явственно получая удовольствие от игры. Нарастание напряжения и тревоги, кризис и финал были выдержаны без впадения в крикливость и наигрыш. При этом на площадке одновременно оказывались большие группы исполнителей (гости, толпа, журналисты), но скученности не было. Мне кажется, что интрига и динамизм сюжета также способствовали общему успеху.

 

Если говорить об изобразительных приемах, то декорации, насколько помнится, были весьма аскетичными. Световое решение ключевых моментов (гонка, вторжение, сожжение Памелы) стробоскопами и вспышками, сирены, гул моторов гоночных автомобилей и авиатехники прерывались камерными беседами за рюмкой виски или светским раутом. Первый ряд не был убран, и маленький шестигранник сцены служил то столом, то концертной площадкой, то постелью.  Получалось, что хотя сцена как таковая была меньше, обыгрывание маленькой площадки и зоны вокруг нее позволяло добиться большей пластичности мизансцен и обыгрывания объема  и по вертикали.    

 

Почему-то в последние минуты спектакля, когда звучали библейские строки о волосах, сосчитанных на головах каждого, вспомнился Доктор Живаго.  Эпический масштаб в зальчике на 200 человек. Все те же вечные вопросы, все та же Россия, страдание, просветление, катарсис. Сфера начала 90-х…