М. Цветаева
Лебединый стан
Я эту книгу поручаю ветру
И встречным журавлям.
Давным-давно — перекричать разлуку —
Я голос сорвала.
Я эту книгу, как бутылку в волны,
Кидаю в вихрь войн.
Пусть странствует она — свечой под праздник
Вот так: из длани в длань.
О ветер, ветер, верный мой свидетель,
До милых донеси,
Что еженощно я во сне свершаю
Путь — с Севера на Юг.
Москва, февраль 1920
Марина Цветаева «Лебединый Стан»
Поэзия органично звучит на сферовской сцене. Никогда не забыть пастернаковской исповеди в Докторе Живаго. Но там бессмертные строки звучали ключом-камертоном к последующему действию. В Лебедином Стане же, двухчасовом действе на тему малоизвестного в то время цветаевского цикла, стихи воплощались. Это не пьеса, но «опыт зримого стиха», как было заявлено в программке.
Лебединый Стан считается гимном белому движению, поэтическим признанием в любви офицерству. Кроме того, это и взгляд на русскую Революцию через призму ее французской предшественницы. Написанный в страшные 1917 – 1920 годы, когда Марина теряла близких людей, новорожденную дочь, голодала, отчаивалась и надеялась, цикл стал в один ряд с такими программными произведениями русской литературы как Окаянные дни Бунина и Солнце мертвых Шмелева. Нам трудно себе представить потрясение людей, выброшенных из уютной и предсказуемой жизни вселенским вихрем. Цветаева описала это, связуя революционные события с прошлым Руси («Плач Ярославны», «Петру»), с прошлым Франции («Андрей Шенье»), показывая их с провидческой широтой и в тоже время женской эмоциональностью.
На сцене «Сферы Лебединый Стан». появился в самом начале 1992 года. Воплощение кружевных цветаевских строк осушествлялось при помощи Тем, образов, а не конкретных героев. Воплощение происходило зримо и наглядно. Темы Антихриста, Юродивого, Палача, Марины, России, Юнкеров, Священника постоянно меняли одежды (благо вешалки с огромным количеством костюмов находились тут же, в зале), перевоплощались и группировались. Впрочем, присутствовали и вполне конкретные персонажи – Государь Николай Второй и вся Царственная семья, включая Наследника, а также Сергей Эфрон. Зрелище это получилось живым, пластичным, перетекающим – достаточно поменять деталь, и флаг превращается в пеленку воображаемого младенца, а накидка Юродивого – в рясу. Иногда это напоминало некое постановочное упражнение и было интересно наблюдать, какой образ появится из подручных средств.
Перечитав Лебединый стан, понимаешь, что такое буквальное прочтение стихов в наше время было бы несколько наивным и слишком буквальным. Поэзия – тайна, доступная читателю прикровенно, индивидуально. Вряд ли тут вообще требуется интерпретатор. Тем не менее, в начале девяностых, когда целый пласт русской литературы только открывался читателю, сферовская иллюстративная версия, наверное, была интересна. Только напоминала скорее школьную постановку прямолинейностью художественных средств.
Из удач можно назвать романтичное музыкальное оформление (музыка вообще была очень сильным и стильным элементом сценических решений тех лет), прекрасного светлого Царевича с зажженной свечой, празднующего Пасху, чудесные стихи Серебряного Века в фойе перед началом спектакля (как жаль, что такие вступления к спектаклям можно увидеть все реже и реже).
